Чернее не бывать — альтернативные впечатления от «Слова пацана»
Еще одна попытка осмыслить один из главных сериалов года.
Так получилось, что перед тем, как сесть за «Слово пацана», я смотрел второй сезон сериала «Прослушка», а также мимоходом освежил в памяти первые два эпизода «Во все тяжкие» — так что у меня появился интересный повод сравнить криминальную драму по-американски и по-русски.
Главное отличие, которое бросается в глаза, — пренебрежение отечественного автора к фактической стороне освещаемой темы. Хотя «Слово пацана» основывается на одноименной автобиографической истории и повествует о вполне реальных событиях, жизнь собственно Улицы все время остается где-то за кадром. В той же «Прослушке» быт и экономика низовых подразделений криминальных организаций показаны во всех дотошных деталях, но чем живет, как зарабатывает и к чему стремится босота Казани у Жоры Крыжовникова? В кадре мелькают эпизоды с разводом лохов на мелочь, периодически случаются битвы масштаба «стенка на стенку», важное место в сюжете занимает один видеомагнитофон и привязанный к нему бизнес-проект — видеосалон.
Но все это — декорации, повод продвинуть вперед сюжет. Мир «Слова пацана» лишен бытовой целостности и мало-мальски приземленной бандитской логики, которая была хотя бы в той же «Бригаде». Малолетних преступников не сажают даже в ИВС, подозреваемого в убийстве не объявляют в розыск до самой последней серии, а противостоящие группировки представлены ничего не говорящими названиями, несколькими сюжетными персонажами и грудой подчеркнуто безличной массовки в невзрачной одежде.
Ну и самое главное: что такое вообще Улица? Напрямую это нигде не объясняется, хотя необходимости в общем-то и нет: рожденный на постсоветском пространстве зритель считывает все на уровне интуиции, и яркое тому подтверждение — инциденты с подростковыми драками, якобы участившимися под влиянием просмотренного сериала. Тут даже не важно, насколько это соответствует действительности: важно то, что все понимают — даже если ничего такого не было, то могло бы быть.
И все-таки. Интуиция интуицией, но у авторов «Слова пацана» была возможность сформулировать — что же такое эта самая Улица? Они предпочитают не делать этого явным образом — и именно это добавляет сериалу хтонической жути. Улица — это предмет карго-культа, необъяснимое божество, которому малолетние герои приносят жертвы. Такая оптика подводит общий знаменатель и под бессмысленные преступления, на которые герои идут с фанатичной готовностью, и под отсутствие у них дальнейшей рефлексии на этот счет.
У кажущегося бессмысленным ужаса на деле есть собственная внутренняя логика: «Слово пацана» — это история о реакции людей на потрясения. За скобками сериала происходят тектонические сдвиги истории — перестройка, Афган и, в общем, слом империи. Жители тесного мирка казанского микрорайона реагируют на это каждый по-своему. Одни как будто застывают посреди сугробов бесконечной русской зимы, другие скатываются в первобытное состояние: сам феномен молодежных банд с его неформальными, но жесткими правилами и обрядами инициации — явление из общинно-племенных времен, хорошо описанное фольклористами. Оттуда же — ритуальные танцы и обряды в кругу: на дискотеке, на тренировке, на решении важных вопросов.
Иерархическую связь с миром организованной преступности банда главных героев разрывает еще в первой половине сериала — и таким образом окончательно замыкается в холодном микрокосмосе позднесоветской безнадеги, после чего все начинают по-сорокински сходить с ума, будто исполняя роли в абсурдной пьесе. Подростки живут в бесконечном круге насилия — их жизнь состоит из раздачи (реже) и получения (чаще) ударов в челюсть, неловкого вранья, кровавых соплей и пыльных матрасов. Родители вроде бы пытаются что-то предпринять, но по большей части предпочитают игнорировать происходящее. Милиция проводит следственные мероприятия смутного назначения. Липкий, ползучий ужас прорывается через героиню Юлии Александровой, мать-одиночку, чье поведение чем дальше, тем больше сливается в один сплошной вопль отчаяния, переходящий в кататонию.
История с переделыванием последней серии в прыжке — безусловно, захватывающий сюжет, но оба варианта похожи на запоздалую попытку натянуть мораль на глобус. «Слово пацана» в этом не нуждается — финал его главных героев известен и показан еще в середине: в стилизованной под фильмы Гая Ричи сцене, где портреты участников банды «универсамовских» сопровождаются краткой биографической сводкой, в которой годы смерти — не позднее середины девяностых.
В этом нет ничего необычного: набор жизненных путей что для советских, что для американских бандитов примерно одинаковый. Но «Слово пацана» — это история не только про преступление и наказание. Невидимое действующее лицо тут — сама ткань русской действительности, которую Крыжовников блестяще чувствует, но чуть ли не впервые показывает без привычной иронии или хотя бы трагикомической усмешки (см. короткометражку «Нечаянно»). Все творящееся на экране происходит с молчаливого одобрения и под растерянные взгляды всех участников, а выросший в России наблюдатель глядит и нечаянно думает — ну да, иначе и быть не могло.
Остается только с ужасом смотреть, как все катится в ад на фоне висящих на стене ковров и под аккомпанемент группы «Ласковый май». Правильно подобранные культурные коды позволяют любому современному человеку примерить на себя шкуру главных героев — и тем больнее проживаются самые надрывные сцены шоу, в которых режиссер замедляет время с изяществом палача. Страшен не финал — не тюрьма, не смерть и не дурдом. Страшны бессмысленность и беспощадность, которыми сочится каждый кадр. Как в стихотворении Георгия Иванова: «...Что мертвее быть не может. И чернее не бывать. Что никто нам не поможет и не надо помогать».
